?

Log in

No account? Create an account

Трансгуманитарные религии в депрессивных регионах (продолжение)

Nov. 28th, 2013 | 03:19 pm


<...>

Трансгуманитарные религии, раз появившись, дальше не исчезают. Это видно из стран, где объединения такого рода существуют уже десятилетиями. Но по примеру тех же стран видно и то, что такие объединения теряют с течением времени форму общественных движений.

Чтобы получить убедительное подтверждение, можно посмотреть в историю какого-нибудь трансгуманитарногио движения из тех, которые создались раньше всех, например теософского. Увидим, что 100 лет назад теософское движение было довольно влиятельным в Западной Европе культурным движением, оно имело отделения во многих странах, даже в отдельных городах, оно выпускало свои ежемесячники. Далее, после войны, всё резко пошло на убыль, и сейчас движение состоит лишь из малых групп, которым (если говорить именно о Западной Европе) трудно даже издавать свою газету. Такое же, в принципе, свойственно и другим трансгуманитарным движениям, т. е. они превращаются в замкнутые религиозные общины или переходят в уровень персональных верований (о последних см. в разделе «Трансгуманитарные религии»).

Но в этом состоянии трансгуманитарные религии держатся. Если оценивать с этой точки жёсткие релиогиозные объединения, то их выживание понятно, в том числе и с экономической точки зрения: они существуют за счёт взносов своих же участников, возможно за счёт платных услуг – ввиду концентрации клиентов этих услуг – тех же участников, – но они вряд ли составляют главную часть западного «нью эйджа», тем более главную часть всех тамошних трансгуманитарных движений. Значит, причину устойчивости нужно искать в другом, а именно в том, как устроено так называемое современное западное обчество.

Причина видна без долгих исследований. Это глубокая интегрированность современных западных сторонников «нью эйджа» в общество, в основном через экономическую самоокупающуюся сеть услуг: платные клубы, вегетарианские кафе, курсы йоги, залы для выступлений религиозных авторитетов и т. п. Как всего этого было достигнуто, тут вряд ли место рассказывать. Фактически в какой то мере такой метаморфоз культурной жизни шёл вместе с общей фрагментацией экономики, когда ввиду автоматизации и развития средств связи стал возможным рост мелкого, большым корпорациям подопечного предпринимательства. С другой стороны, конечно, требовались и конкретные усилия конкретных людских коллективов, притом намного больше забот тут причиняли не «добрые» ньюэйджеры, а «злые» представители протестных субкультур.

В результате появилось то, что теперь называется гражданским обчеством. Тут важно в первую очередь то, что это новое состояние общества было осознано, осознание в свою очередь переросло в идеологию, что имеет некоторые последствия в нами тут обсуждаемой области. Что касается трансгуманитарных религий, то, ради создания позитивного социального стандарта, они потеряли своё лицо: сегодня в западном обчественном сознании занятие, к примеру, йогой или теософией видится такой же формой проведения свободного времени, hobby, leisure, как и, например, сидение за пивком в баре или посещение петушиных боёв.1 Словом, можно сказать, что трансгуманитарные религии в западных странах всё больше входят в рамки субкультур.

Но это происходит не только в Западной Европе и США. Сходные процессы видны и в «успешных» городах бывшего СССР, например, в Москве. Правда тут пока трудно понять, насколько такие процессы свои и насколько завезённые как веяния моды, тем более, что и трансгуманитарные организации участвующие в этом как правило являются копиями таких же западных организаций.

Как бы там нибыло, всё это имеет место в благополучных странах и регионах. В депрессивных регионах у людей кроме всего прочего нету даже денежных средств для превращения своего мировоззрения в рынок эзотерических услуг. Что ещё важнее, тамошним людям трансгуманитарные движения служат не только для целей личного самовыражения, но и позволяют ставить перед собой цели общественного плана, от которых иначе они фактически отстранены2. Тут кажется излишним вопрос, почему люди не опираются для этого на традиционные институции как, например, церковь. Во первых, традиционные институции оказываются лишившимися доверия, так как люди часто связывают свои беды именно с бездеятельностью и эгоизмом руководителей таких институций, во вторых, новые движения легко находят формы деятельности, которые хорошо соответствуют чаяниям людей в кризисное время, а старые организации подврежены в этой ситуации привычкам, стандартам и наработанным ограничениям. Наконец, традиционные институции живут и процветают, значит, есть люди, жертвующие им своё время и свои, часто тяжёлым трудом заработанные средства.

Естественно, в практическом плане трансгуманитарные движения пытаются найти формы деятельности, которые каким-то образом обходят нехватку капитала, а иначе говоря, заменяют денежный капитал тем, что в их экономических условьях может хотя бы отчасти его заменить. Это – добровольный (добровольческий) труд, ориентация на негородской или, иногда, комунный, образ жизни и т. п. При этом негородской образ жизни предполагает даже три источника замены: общинный образ жизни, где сосед приходит на помощь соседу, изоляцию от городской культурной среды, которая считается неразрывно связанной с капиталистическими порядками, а также меньшую зависимость отдельной семьи от капиталовложений. Правда, в практике сегодняшней повседневной деревенской жизни эти три элемента оказываются малоэффективными. Общинный образ жизни почему-то не задерживает молодежь в деревнях, культурные влияния проникают также и в сельские местности, а непотребность в капиталовложениях, оказывается, является результатом депрессивности, т. к. современное сельское хозяйство, возможно к сожалению, требует именно много вложений для поддержки нужной недепрессивной эффективности. Эти изъяны движения любителей сельского образа жизни предполагают одолеть созданием своих деревенских общин единомышленников, и в окончательном итоге оказывается, что фактически все упомянутые источники сводятся к тому самому добровольческому труду. Дополнительной мотивацией ко всему этому служит и вобщем лучшая экологическая обстановка в сельской местности по сравнению с городом. Кроме этого, нехватка капиталовложений какой-то (вобщем-то небольшой) частью уменьшается из-за того, что такое трансгуманитарное джижение является сетью знакомств, состоящей из деревенских поселений и городских сторонников, и действует, хотя и не в полной мере, как экономическая единица. В условьях депрессивного региона это означает не так мало, так как такие объединения являются частичными заменителями функций обычно обессиленного в депрессивных условьях среднего класса. Для самих же участников объединения это означает возможность, хотя и не без ежедневного труда, прожить в деревеньских условьях. Этим замыкается причинно-следственная цепочка. Кроме того, для России свойственен ещё и четвёртый источник, откуда можно ожидать замены капиталу, неиспользуемые, в том числе и неосвоенные человеком, земельные ресурсы. Правда, этот источник в любом случае больше обещает, чем даёт на самом деле3, но всё же из-за более низкой цены на землю легче начинать создани поселений. С другой стороны, возможно именно присутствие свободной земли делает направление трансгуманитарных движений, ориентированное на негородскую жизнь, популярнее и живучее других направлений. Несомненно, тут имеет место и то, что большинство жителей городов бывшего СССР – это выходцы первого – третьего поколения из деревень.4

Но всё это – сугубо практическая сторона дела, которая в такой форме обычно не осознаётся ни создателями трансгуманитарных движений, ни тем более их рядовыми участниками. И это понятно. Идеи создания таких движений чаще всего не выводятся из экономических идеологий, описывающих процессы капитализации. Тем более добровольческий неоплачиваемый труд вряд ли может выходить из каких-то собственно экономических потребностей, а не из психологических, даже в том случае, когда он оказывается в результате экономически выгодным. На этом, в конце концов, и держится самостоятельность трансгуманитарных идей и их отличность от экономических соображений.

Тут удобно вспомнить про ещё одну вещь, связанную с добровольческим трудом. На западе, а сейчас уже и не только на Западе, существуют организации добровольческого – волонтёрского труда. Они хорошо организованы, вследствии чего их участники обеспечиваются какой-то полезной работой и средствами проживания. Появление таких организаций обусловлено той же самой униформизацией и западной интеграцией обчественных стремлений в социально-политические структуры, о чём мы уже говорили. Проще говоря, если у людей есть такое желание, работать на благо обездоленых, или народа, человечества, то есть и организованные структуры, которые обеспечивают выполнение такого желания. Можно сказать, удобно обеспечивают, так как волонтёру не нужно разделять своё время на платную для пропитания и добровольческую работы. Если в этом и есть что-то искусственное, то вряд ли это наше дело порицать такую систему. Тем более вряд ли следует относиться с иронией к самому труду волонтёров.

Но если такая интеграция возможна, не следует ли применять её в послесоветских депрессивных регионах? На это можно ответить так, что попытаться, конечно, можно, но это вряд ли приведёт к полному успеху. Результат скорее всего будет тот, что создастся многочисленная организация, личностными узами связанная с теми самыми влиятелными кругами, которые таким образом пытаются решать проблемы региона. Её малочисленность станет поводом посетовать на «неактивность населения», а она сама на решения проблем депрессивного региона как нибудь значительнее не повлияет. Причины этого схожи с теми, из-за которых в условьях депрессивных регионов теряют эффективность внешние капиталовложения5. Говоря более конкретно, причиной является образ мышления людей, которые по причине рода занятий занимаются организацией общества. Им нравится заимствовать готовые схемы хотя бы у Запада, так как такие схемы уже проверены на безопасность и, кроме того, являются чем-то вроде чиновнику понятного исполнительного циркуляра. Притом проверка на применяемость таких схем в конкретных условьях затруднено, так как реакция среднего класса на такие предложения слаба или отсутствует.6 То же отсутствие соучастия среднего калсса приводит также к жёсткому разделению ролей на «режисёров» и «актёров» в создаваемых структурах, где «режисёрами» даже в условьях самой доброй воли инициаторов становятся заранее определённые люди из «своего круга». Не удивительно тогда, что всё этим кругом и заканчивается.

С другой стороны, народные трансгуманитарные движения, которые не являются готовой схемой и за которых никто не может гарантировать «чем всё это кончится», вызывают у бюрократии опасения. Сами такие движения развиваются среди людей, которые полны недоверия к правящим элитам ввиду депрессивности их региона, и это тоже вносит свою долю конфилктности. Чего тут стоят уже одни идейные позиции. «Неформалы» подчёркиваят неспособность властей бороться с общественными недугами вроде пьянства и наркомании, – бюрократы предупреждают об опасности тоталитарных сект. «Неформалы» сторонятся официальной политики как требующей от своих участников лицемерия, – бюрократы видят в самоотстранении от политики возможность повредить интересам своего же государства. «Неформалы» часто видят своё участие в трансгуманитарных движениях как полезное не только лично участнику, но и стране, возможно и человечеству в целом, – бюрократы полагают, что такое участие отрывает людей от общества. И так далее. Само тут применённое название «неформалы» взято из языка бюрократов. Оно, конечно, означает без трансгуманитарных ещё и субкультурные движения, но так или иначе его использование показывает, насколько бюрократия не склонна воспринимать трансгуманитарные религии как явление. Не только в России, но и везде в европейских и европеизированных странах местные бюрократии, пожалуй, видят сны о прошедших веках культурного единства, которое нарушалось лишь разделением интеллектуалов на консерваторов и либералов, да и то лишь далеко, где-то в туманном Альбионе.

Правда, следует признать, что описываемое противостояние вряд ли резко делит само общество, что оно не ставится на политическую повестку дня и, поэтому, отходит на второй план. Можно сказать, что не только бюрократы, но и, например, политологи мало обращают на это внимания: ведь в большинстве трансгуманитарные религии всеми ими понимаются как что-то непонятное, сказочно-иррациональное. Естественно, то, что, как мы видели, они близко граничат с неизбежными для политологии политическими идеологиями, обычно остаётся за пределами внимания.

А зря. Ведь существуют явления, которые даже при ныне бытующей постановке вопроса могуть быть интересны. Например то, что трансгуманитарные религии в послесоветском обществе проявляются двояко и притом асимметрично. Одну сторону тут составляют организации и движения, продвигающие идеи трансгуманитарных религий, а другую – средства массовой информации, которые тоже черпают свои материалы оттуда же. И чаще всего первые и вторые не сходятся. Если члены упомянутых движений обычно верят, что они своим участием или хотя бы причастием к делу приносят какую-то духовную пользу обществу, то создатели «эзотерических» каналов, програм и газет, пожалуй, больше озабочены показать что-то такое, чем смогут привлечь внимание зрителей, слушателей или читателей. Таким образом появляются многочисленные программы и статьи с доказательствами существования доказательств чего-то эзотерическогио, с однообразными темами, аргументами и уже не запоминающимися лицами должно быть продвинутых участников. За этим можно усмотреть простое желание руководителей таких СМИ без лишнего труда получить скорую прибыль, также заинтересованность власть придержащих в том, чтобы как-то вовлечь в ритм жизни государства многие тысячи людей, которые, по мнению тех же властей, занимаются непонятно чем, но более всего проявляется простое неверие журналистов, готовящих такие передачи. Обычно они работают как-бы по привычке или просто «отрабатывают» тему.

Всё это не касается малотиражок и интернетных сайтов, создаваемых самими трансгуманитарными организациями. Но такие организации, что совсем понятно, малочисленны. С другой стороны, ни информация таких малотиражек, ни участники движений «эзотерические» СМИ не интересуют. Парадокс тут в том, что в этой паре одна сторона участвует в реальных, хотя и не санкционированных властями общественных отношениях. Это можно сказать даже о тех «трансгуманитариях», которыя являются одиночками – своего рода «отшельниками»: отшельники бывали всегда, во всех обществах. В то же время другая сторона, которая вроде бы причастна к официальной организации всего общества, к информационному обеспечивания такой организации, фактически действует наперекор этому. Вообще, «эзотерические» СМИ, можно сказать, показывают такую картину трансгуманитарных религий, какая возникает в уме человека, не верящего в такие идеи. Следовательно, эти идеи продвигаются, хотя бы и в грубой необтёсанной форме и почти лишь одними словами, а в то же время люди, поверившие в такие идеи, как бы упускаются на дно информационного пространства.

Эта ситуация хорошо вписывается в общую картину миропонимания бюрократии, а возможно и всех сторон общественных отношений. И так это происходит не только в настоящее время. Если вернуться к сказанному о трансгуманитарных движениях времён перестройки, то и тогда уже было видно в принципе то же самое. Сказанное о первых «эзотерических» передачах того времени является тому подтверждением.

<...>

Если возвращаться к тому, что на такие процессы мало обращают внимания социологи и , пожалуй, ещё меньше политологи, то этому найдём несколько весьма разумных оправданий. Во первых, если смотреть по стандартным экономическим критериям, экономический потенциал трансгуманитарных движений достаточно мал, чтобы не принимать их во внимание. Во вторых, как уже говорили, у людей науки существует предубеждение насчёт того, что такие темы не поддаются рациональной обработке. И это до такой степени, что для научного труда подозрительным становится даже включение в список тем чего-то такого. Кстати, анализ таких тем вряд ли добавит популярности и нашей книге.

Но правда и то, что оба указанных оправдания отнюдь не абсолютны. Например, не следует недооценивать экономический потенциал трансгуманитарных движений. Если учесть условья в которых они появляются, то вполне можно говорить о некоем скрытом их влиянии на экономику. И тут говорится не о каком-то исключительном участии таких двжений в теневой экономике. Также такое влияние вряд ли следует изъяснять в форме чего-то «сверхэкономического», выводя это слово по аналогии с «сверхестественным». Лучше, пожалуй, говорить о каталитических свойствах таких движений в процессах экономики и, вместе с тем, о том, что иногда, в некоторых условьях, проявление таких свойств вполне можно фиксировать обычными средствами экономической науки. И примеры тому имеются7.

В то же время что-то противопоставить предубеждениям намного труднее. Можно было бы напомнить, что само предубеждение против иррациональностуи данных тем является в какой-то мере иррациональным, но вряд ли такое утвреждение покажется сильным аргументом. Правда, репутацию написанного пока спасатет то, что мы больше говорили не столько о самих трансгуманитарных религиях и движениях сколько как бы на примере их. Но это тоже не окончательно: о самих трансгуманитарных движениях нам в этой книге поговорить ещё придётся.

<...>

1 Идеология гражданского общества оценивает всё достигнутое позитивно. С другой стороны, достаточно очевидны сомнительные стороны применения идеологии в практическом житейском плане. Среди таких сторон видна переоценка способности интеграции всех, особенно иммигрантов, в общество, потеря естественного понимания семьи в ходе униформизации общества и другие подобные вещи. Потеря лица трансгуманитарными религиями – только часть всего этого.

2 Об этом говорится в другом разделе, который ещё не выложан в интернете. Суть та, что капитализация отдаляет общественные цели от отдельно взятого человека, особенно там, где не хватает инвестиционного капитала. Это признаётся многими, в том числе на Западе. Для людей, проживших часть своей жизни в СССР это ещё болезненее, т. к. тогдашняя воспитательная система подчёркивала именно такие цели.

3 Приобретение земли сверх того, что нужно для проживания семьи или общины, возможно, окажется полезным в будущем, когда весь регион или хотя бы поселения одной организации выйдут из режима депрессивности. Но нужно понимать, что вместе с выходом из депрессивности будет менятся и вся структура экономических взаимоотношений, что в свою очередь чревато потерей общинами идейной основы их существования.

4 Тенденции к комунной городской жизни проявляются намного слабее и в основном в субкультурной среде, без переноса таких начал на осознанный идейный уровень. Это может быть связано с тем, что такие идеи бывшие популярными в первые годы после 1917-ого, позже воспринимались как часть идеологии компартии. То есть, что люди воспринимают такие идеи как аттрибут определённоых левых партий, которые, конечно, сейчас уже считаются традиционными и воспринимаются соответственно. Всё это не означает, что появление соответсвующих организаций невозможно, скажем, в будущем.

5 Эта часть пока не выложена в интернет. Суть в том , что многочисленные причины неэффективности внешней помощи сводятся к двум: слишком малом участии самих жителей региона в судьбе таких капиталовложений и в отсувствии среднего класса. В случае бывшего СССР имеем дело не с отсутствием среднего класса, а с его парализованностью, дезориентацией.

6 Эффект зеркала, когда правящая бюрократия от слабого среднего класса добивается согласия на всё, что только задумает, и при этом постепенно теряет чувство реальности. Из-за этого контроль среднего класса за бюрократией оказывается во много раз выгоднее «верноподанничества». Трудность лишь в том, что ни одна бюрократия не может добиться применения такого контроля волевыми решениями. Да и потребность в этом очень часто осознаётся слишком поздно. Вспоминим, например, хотя бы тех правителей, которые собирали парламенты прямо на преддверьи революций и в таких случаях вместо своих спасителей в лице парламаентариев получали на свою голову обвинителей.

7Можно привести один, может несколько провинциальный, но образный, пример из Литвы. В 2003 году один житель деревни Чесукай Алитусского уезда построил у себя на участке стеклянную пирамиду – трансгуманитарное святилище. Построил он её по зову сердца, но без соответствующих разрешений на строительство, что в таком случае вполне понятно. На это все бы посмотрели сквозь пальцы и наш пример просто бы не состоялся, но дело осугублялось тем, что участок находится на территории одного из национальных парков Литвы, где действуют намного более строгие требования насчёт строительства и где как правило запрещена любая застройка кроме традиционной деревенской. Таким образом казалось, что судьба пирамиды предрешена. Дирекция национального парка даже не спешила действовать, возможно, надеясь, что возня с пирамидой надоест самому её автору и тогда легче будет избавиться от незаконной постройки. Но вскоре дело обернулось иначе. Пирамида стала известной, посещяемой, в том числе и людьми, которые в национальный парк приезжали ради самой пирамиды. У автора пирамиды появились средства (из пожертвований; посещение святилища бесплатное) на окончательное благосутройство строения и его подходов, пирамида была обнесена прозрачным куполом. К 2012 году её присутствие стало значительным фактором экономики национального парка (а по утверждению некоторых СМИ и самым значительным,– возможно и так), и в том же году она получила хотя бы главную часть (по другим источникам – все) из необходимых разрешений. Таким образом Дзукийский национальный парк остаётся украшенным уже не традиционным, а вполне современным строением. – Правда, этот пример можно растолковывать как неубедительный, указывая на неспособность руководства самого национального парка «делать деньги», но следует помнить, что речь здесь повсюду идёт о депрессивных регионах.

Link | Leave a comment | Share

Трансгуманитарные религии в депрессивных регионах

Nov. 28th, 2013 | 03:16 pm



То, что есть связь между капитализацией экономики и появлением трансгуманитарных религий, мы уже говорили. В прошлом такая связь проявлялась многократно и во многом, начиная от времени самого появления трансгуманитарных религий и кончая многими элементами содержания соответствующих идеологий и учений. Но в периоды кризисов или в депрессивных регионах такая связь видна как-то особенно отчётливо.

Бывший СССР здесь не исключение. Наоборот, всеобщее среднее образование и на результатах учёбы созданная карьера работников создали дополнительные условья для процветания движений обсуждаемого типа, о чем можно понять из ранее сказанного и к чему вернёмсе немножко позже1. Кризис тоже появился, в конце 80-ых. И тогда же стали появлятся трансгуманитарные движения. Тут следует, конечно, учитывать и то, что их появление связано и с ослаблениоем контроля государственного аппарата над общественной жизнью, но факты заставляют задуматься. Например то, что первой официально признанной акцией в этой области стал показ по Центральному телевидению СССР летом – осенью 1989 года нескольких серий передач с участием людей, утверждавших, что они могут воздействовать на физическое здоровье зрителей (в одном случае) и заражать вещи позитивной психической энергией (в другом). Для справки нужно сказать, что эти программы выходили в прямом эфире и были похожи на многочисленныe современныe шоу, особенно те, в которых манипулировалось вещами, но люди это воспринимали вполне всерьёз. Ещё если вспомнить привычкой ставшее правило советских времён, что в газетах пишут, по радио говорят и, особенно, по телевидению показывают только серьёзные вещи, то вполне можно понять, что люди пытались как-нибудь рационально объяснить внезапное появление таких программ, хотя бы тем, что, возможно и в правду нашлись уникальные люди с уникальными способностями, которые в этом убедили ведущих врачей и учёных и получили доступ на телевидение. Тем более, что привычное для таких тем научное сопровождение почти, если не сказать, что вовсе, отсувствовало.

Притом отсувствовала и какая нибудь понятная надобность показывать такие «пробивные» программы: никаких конкурирующих телекомпаний у ЦТ в то время ещё не было, а авторитет власти такими программами в принципе не поднимается.

Ничто не прояснится, если ещё раз вспомним, что тогда шёл 1989 год. Правда, в некоторых республиках Союза в то время уже были созданы влиятельные общественные движения, лидеры которых выступали в том числе и по республиканскому телевидению, но это был явно не тот случай: за упомянутыми целителями не стояло никакое общественное движение. Очевидно, учёные тоже вряд ли все оценивали упомянутые передачи исключительно позитивно, тем более, что у них как-бы отняли привычное право на предварительную оценку передач. Но передачи показывались и публичная критика так и не появлялась. Значит, логично делать вывод, что хотя бы молчаливое согласие политических кругов на их показ было. О том, что стояло за этим согласием можно лишь догадываться. С одной стороны тут можно увидеть простую политическую хитрость: то, что было позволено мероприятие, которое легко подвергнуть критике, то, что оно от критики охранялось некоторое время, дезориентировало многочисленных идеологических работников компартии. В свою очередь из-за такой дезориентации легче стало реабилитировать разные немарксистские идеологии, которые до того находились под подозрением, а то и под прямым запретом. Говоря попроще, если уже позволялось то, что не имело для себя серьёзного научного подтверждения, то тем более позволялось в общественную жизнь впустить разные политические идеологии, у которых имелись солидные основания, разработанные западной наукой. Тут всё происходило аналогично тому, как и с разрешением создавать народные фронты в Прибалтике2. С другой стороны проявилось в той же московской элите и неподдельное желание приобщиться к чему-то «такому»: Л. Брежнев точно был не последним и не единственным, кто интересовался экстрасенсами.

Значит, проблема появления трансгуманитарных движений с самого начала реформ интересовала властей, и они пытались как-то воздействовать на общество в этой области. Но тут вполне можно поставить вопрос, имела ли именно эта политика продолжение после перемен конца 1991 – начала 1992 года. Ведь само собой понятно, что после отхода от власти центрального руководства СССР менялись не только названия и служебные помещения.

Явный ответ на этот вопрос и на другие вопросы, связанные с теми передачами вряд ли существует. Он, пожалуй, и не обязателен для нас: дело в том, что те передачи вместе со всем, что творилось вокруг них, существенным источником трансгумантарных идей всё равно не являются. Наоборот, само появление передач свидетельствовало, что общество с такого рода идеями уже ознакомилось до этого. Основным же источником трансгуманитарных идей в СССР была, пожалуй, фантастическая литература, которая как художественное дополнение к научной и научно популярной литературе широко издавалась в стране, включая книги западных авторов. С течениям времени эти издания дополнялись постановками фантастических кино- и телефильмов, а позже дополнились и клубами любителей фантастики. Из всего этого следует отдельно указать на многочисленные издания и кинопостановки произведений Александра Грина, а также, например издание в СССР на русском языке книг Дж. Р. Толкина «Хоббит» и «Хранители»3. Другим источником обсуждаемых идей было неофициальное распостранение из рук в руки разного рода т. н. эзотерической литературы в форме рукописей, ксерокопий и машинописей. Такой обмен позволял в том числе узнать что-то о деятельности трансгуманитарных движений за рубежом.

А вот настоящие народные трансгуманитарные движения в России появились уже в новую эпоху. От всего того, о чём тут говорилось, они отделены событиями 1991 – 92 годов. Создавались они уже в новых условьях, хотя и существуют исключения ввиде, например, Рерихского движения, и говорить о прямой приемственности от социальных структур советского времени возможно только в самом общем смысле. Всё до сих пор сказанное в этом разделе , кажется, может служить неплохой иллюстрацией такой приемственности.

<...>

О послесоветских трансгуманитарных движениях можно написать многотомную книгу. Если же говорить коротко, то следует обязательно упомянуть те из них, которые стали действовать также зарубежом (в том числе и в смысле бывших советских границ). Это община Виссариона (Церковь последнего завета), создававшаяся в течении девяностых, и движение любителей книг Владимира Мегре, которое начало оформлятся после издания первой из этих книг в 1996 году. Оба эти движения изначально были российскими, более того, оба идейно связаны с Сибирью: Сибирь для них является символом экологического образа жизни (оба движения, особенно второе, продвигают кроме прочего идеи экологизма), а также, возможно только менее осознанно, – символом достоинства нецентральных регионов, куда, конечно же входят и депрессивные территории. История создания обоих этих движений тоже интересна, но мы на ней тут не остановимся.

По схожим причинам из области идеологий следует коротко остановиться на идеологии, которая создаётся на основе научных работ российского историка и этнолога Льва Гумилёва. Эта идеология тоже перешагнула границы России и известна хотя бы в основных схемах в Беларуссии, на Украине, в Казахстане, Узбекистане. Правда, её стороннки не являются типичным трансгуманитарным движением народного профиля: во первых, зарождение этой идеологии связано не с общей реакцией пострадавшей от капитализации части общества, а с более ранней реакцией интеллектуальных кругов России на неудачу политики перестройки и последуючие изменения, и, поэтому, во вторых, её идеи распостранены не только (а возможно и не столько) среди обнищавшей части советского среднего класса, но и в более или менее влиятельных политических кругах. В то же время в области трансгуманитарных движений действует некая закономерниость, схожая с закономерностью уровня воды в сообщающихся сосудах: все, даже элитарные, трансгуманитарные религии идейно воздействуют друг на друга, что приводит к постоянному обмену идеями. Поэтому фактор идеологии Гумилёва умалчивать не следует.

Тем более, что вполне вероятно, что эту идеологию назвать элитарной не выходит уже сейчас. Дело в том, что как она открыто вытесняла марксизм, его официальную советскую форму, так, пожалуй, и сейчас, лишь исподтишка, продолжает поменять собоя марксистскую идеологию среди многочисленных сторонников левых партий России. То, что марксизм считает такие идеологии реакционными, последовательно должно привести к какой-то конфронтации между этими двумя идеологиями, но сейчас этого пока-что не видно. Интересно то, что самые общие схемы гумлёвской идеологии, не связанные с конкретными историко-географическими оценками, свойственны, пожалуй, всему бывшему СССР, а то и шире. Например, в Литве схожая идеология распостранена среди той части общества, которая ввиду неудачной капитализации боится по их словам «возврата в СССР», особенно среди тех, кто в том же СССР и родился4. Их идеология полностью повторяет схему гумилёвской, только со смещёнными географическими и политическими акцентами: Литву, или Европейский Союз, или менее определённую Восточную Европу, они берут вместо России и т. д., притом с трудами самого Л. Гумилёва приверженцы этого чаще всего не знакомы ввиду «крамольного» их содержания. И такие примеры, пожалуй, можно найти не только в Литве.

Всё же для оценки трансгуманитарных религий в послесовтских странах этих трёх примеров не хватает. Если к этому добавить, например, движение любителей творчества Александра Грина, которое распостранено также и в Белоруссии и на Украине, а вазможно и шире, или ещё какое-то известное движение, то тогда полная картина тоже не прояснится. Дело в том, что суть этой картины составляют отнюдь не большие движения, а многочисленные мелкие объединения. Ведь именно такие общественные объединения служат отправной точкой неофициальной общественной активности.

(продолжение главы следует)


1Не выложено в интернет.

2 Эта часть пока не выложена в интернет. Суть этого места такова. Народным фронтам в Прибалтике было позволено создаваться, в надежде на то, что присутствие, вобщем, не опасного прибалтийского национализма на политической сцене позволит узаконить появление там же и русского национализма, а это в свою очередь сделает слабее КПСС, особенно её актив на местах. Ситуация с позволением трансгуманитарных идей аналогична. Также в обоих случаях сторонники интриги сами мало чем рисковали: в случае её неудачи пострадали бы не они, а те, которые вышли на сцену: в одном случае прибалты, в другом – журналисты и любители эзотерики.

3В 1976 и в 1982 году соответственно. Второе произведение является частью «Властелина Колец». По первому в 1985 году был поставлен телеспектакль «Сказочное путешествие мистера Бильбо Беггинса Хоббита» (режиссёр В. Латышев). После 1976 года до 1992 «Хоббит» также издан в СССР на нескольких других языках.

4Для справки, речь идёт о людях 1944 – 1988 годов рождения.

Link | Leave a comment | Share

Трансгуманитарные религии

Nov. 11th, 2013 | 01:25 pm








Ещё одна часть отрывков из моей будущей книги, посвященной жизни в депрессивных регионах бывшего СССР.





Обычно они называются иначе, чаще всего религиями нового века, «нового века» или, по-английски, «нью эйджа» (new age), но название нового века двхсмысленно и малоинформативно: тут остаётся непонятным, включает ли оно и те религиозные течения, которые о каком-либо пришествии нового века не говорят, или ограничивается лишь течениями собственно «нового века». Название трансгуманитарные религии вообще ново и, пожалуй ещё нигде не использовалось.1

Так или иначе, в социальном плане появление таких религий более или менее связано с двумя факторами: побочными явлениями капитализации экономики, с концентрацией таких явлений в определённых местностях, и тем, что эти явления затрагивают более образованные слои населения. При послесоветской капитализации имел место и первый, и – особенно ярко – второй фактор. Это означает, что говоря о депрессивных регионах бывшего СССР, необходимо уделить внимание и трансгуманитарным религиям – «нью эйджу».

Впрочем, каждое название, если оно распостранено, носит в себе какой нибудь намёк на истину. Таким образом и название «новый век», намекает на то, что что-то в обсуждавемых религиях должно быть ново, иное, чем то, что было в религиях и сектах до примерно середины XIX века. И такое новое, которое может служить основанием для их определения, действительно можно найти. Это общая методика образования теоретической части этих учений: в принципе, она в нынешней теоретической оболочке была бы невозможна без существования западной гуманитарной науки, и не важно, идёт ли речь о солидных общих учениях вроде теософии, или о частичных верованиях, таких как вера в целебную силу пирамид. Правда, сама суть содержания таких учений отнюдь не обязательно имеет своим источником гуманитарные науки, но формальная часть так или иначе выводится всегда. Если есть какие нибудь исключения, то проче оставить их в разряде исключений, чем отказаться от такой формулировки определения трансгуманитарных религий. Очевидно, само это название тоже означает то, что необходимым условьем таких религий были гуманитарные науки. В порядке замечания ещё следует сказать то, что отнюдь не все упомянутые учения своей формальной частью обязаны прямо гуманитарным наукам. Часть из них вторичны и формальная часть у них взята из первичных учений. Некоторые младшие учения имеют формальную часть взятую из старших, но модифицированную согласно новейшим достижениям гуманитарных наук. Совсем ясно, что это не меняет сути дела.

С этим также становится ясно, почему для появления таких религий нужен определённый уровень образования общества. В свою очередь понимание надлежащего уровня гуманитарных наук и надлежащего уровня образования как необходимых условий трансгуманитарных религий, даёт понять, почему те появились лишь в конце XIX века, когда капитализм со всеми его пороками насчитывал уже не первую сотню лет. Только утверждение о времени появления трансгуманитарных религий следует ещё уточнить тем, что определённые промежуточные явления, отчасти схожие с трансгуманитарными религиями, существовали и раньше. Можно проследить и связь таких явленией с процессами ранней капитализации стран Западной Европы, но это увело бы нас слишко далеко от темы.2

Всё же, при дальнейшем рассмотрении определения трансгуманитарных религий оказывается также нетождественным привычному пониманию религий нового века. Оно шире. Т. е. оно включает в себя все явления «нового века», но и не только. Ещё одной группой социокультурных явлений, попадающей под это определение, являются идеологии, основанные на прогнозах развития, когда последние долговременны, достаточно общи и берут своё начало у науки. Кратковременные научные прогнозы обычно не попадают под это определение, а если и попадают, то, само собой, понятно, на короткое время. Самой известной из таких идеологий следует назвать марксизм, точнее, ту часть марксизма, которая наиболее тесно связана с прогнозом Маркса о грядущей смене социального строя из капитализма в коммунизм. Существуют, конечно, и другие идеологии, основанные на прогнозах, о чём лишь в основных чертах будет сказано немножко позже.

Но получение точного определения религий «нового века» не является нашей целью, и данное расширения определения трансгуманитарных религий отнюдь не мешает, но помогает – увидеть явление в его целостности. Правда, тут нужно сделать одно замечание, касающееся в первую очередь идеологий. Дело в том, что марксизм с религией сравнивался и раньше, особенно, когда его хотели выставить в невыгодном свете. Включение же марксизма в один список с теософией может показаться ещё одним повторением того же старого утверждения. Но это отнюдь не так. Трансгуманитарные религии вовсе не являются тем же, чем традиционные религии, и, как показывает практика, первые вторых заменяют лишь очень отчасти. С другой стороны, для обобщения описываемого явления всё же нету лучше слова чем религия, хотя тут этому слову придаётся немножко другой смысл.

Всё это хорошо видно, если рассматривать то, какими разными бывают трансгуманитарные религии и верования. Во первых, среди них ярко выделяется пласт учений и групп, которых вполне можно назвать религиозными в привычном смысле этого слова. В этих учениях содержатся попытки раскрыть смысл жизни, улучшить не только качество жизни человека, но и его бытия. Их условно можно разделить на три группы. Первую группу составляют религиозные движения, участники которых считают их религиями нападобии традиционных, и которые создаются по примеру какой-нибудь из традиционных религий или, очень редко, по абстрактному пониманию религии. Эти движения, если только позволяют обстоятельства, имеют всё, что свойственно традиционным религиям (словесное учение, писменное учение, религиозные символы, обряды, обрядные помещения), а некоторые из них считают себя последователями той или иной сильно обновлённой религии настоящего или прошлого. Движения этой группы не так уж типичны среди трансгуманитарных религий3, но иногда бывают [разные языческие группы, движение Виссариона]. Другую группу составляют учения совершенствования личности через религиозное самосознание. Они как правило, уделяют мало внимания ритуалам и даже общественной этике в целом. Тем самым они как-бы оставляют это поприще традиционным религиям, которые ими чаще всего в общей форме не оспариваются: лищь указывается на незаконченность или потерю первичного идеализма в традиционных учениях [теософия]. Ещё одну группу составляют учения и организации, исповедующие так называемую групповую психотехнику. В отличии от только-что упомянутых они много внимания уделяют именно социальной этике. Ритуалы тут тоже более важны, но в то же время они (ритуалы) не самостоятельны, а подчинены психотехническим идеям [сайентология]. Последователи таких учвений как правило тоже не оспаривают традиционную религиозность, но их участие в жизни традиционных религиозных общин затруднено.

Второй пласт таких верований составляют движения и группы, имеющие по сравнению с упомянутыми не общефилософские, а более узкие и конкретные цели, часто с практическим уклоном. Они, как правило, занимаются распостранением идей улучшения здоровья, упорядочивания бытовой или социальной среды, улучшения экологической обстановки и попытками воплатить в жизнь такие идеи. Большую часть среди них занимают те, которые ставят своей целью улучшение способности и умения человека жить полноценной и содержательной жизнью в не всегда расположенной к этому среде. Конечно, что такое полноценная жизнь и что ради ее достижения должен делать каждый человек, в разных движениях понимается по-разному.

Движения этого пласта мало самостоятельны в идейном смысле, типично они свой идейный арсенал наследуют от трансгуманитарных религий других типов. Всё же они существуют как самостоятельное явление, в основном за счёт своей самостоятельности в организационном плане. Кроме того, учения этого рода ярко подразделяются на две группы, на персонально-теоретические и групповые. Последние подразумевают создание групп последователей или общение ученика с учителем (другие названия инструктируемый с инструктором, ученик с гуру и т. п.) как необходимое условье учения, в то время как первая группа учений базируется на руководствах самосовершенствования, которые постигаются каждым их читателем раздельно4. Кстати, в случае персонально-теоретических учений отсувствие групп и объединений отнюдь не обязательно. Часто такие группы создаются, но они в этом случае бывают вторичны, основаны на общности интересов последователей учения. Сами группы в случае персонально теоретических учений тоже отличаются от групп групповых учений. Групповые учения типично предусматривают разделение членов группы на учеников и учителей (иначе, мастеров, священников), притом последние занимают высшее место и в руководстве группы, а в группах персонально-теоретического типа обычно поддерживается идея равенства членов группы, а руководство группы тут исполняет лишь техническую организационную работу5.

Ещё один пласт трансгуманитарных религий составляют так называемые литературные игры, иначе ролевые игры, участники которых в игровой форме перевоплащаются в героев определённых литературных произведений, чаще всего фантастических или исторических; в последнем случае нередко используется не только художественные, но и научно-исторические материалы. Нередко для этих целей берётся группа взаимосвязанных произведений. Кроме того, литературным играм свойственны разные степени вовлечённости, от дискуссионной, когда основные произведения просто перечитываются, дискутируются, а их герои берутся как примеры вроде некоего морального кодекса участников игры, до ритуализированной, когда участники игры, перевоплащаясь в героев произведения, сознательно доходят до ритуала и религиозного измерения.

Правда, вопрос тут в том, в какой мере следует считать литературные игры частью трансгуманитарных религий: слишком уж они похожы на выражение хобби любителей книги, именно так чаще всего они оформлены организационно, а само такое движение обычно характеризуется как субкультура. На этот вопрос можно ответить по разному, но, так или иначе, сходств между литературными играми и трансгуманитарными религийами немало: хотя бы часть литературных игр определённо попадает под определение трансгуманитарных верований [любители книг В. Мегре про Анастасию], а все они, в принципе, не противоречат нами выше данному определению трансгуманитарных религий. Значит, о литературных играх в этом ключе говорить вполне возможно6. – К этому пласту принадлежат и пародийные религии [пастафарианство].

Наконец, четвёртый пласт трансгуманитарных религий составляют идеологии, основанные на разных научных прогниозах. Широко известны несколькие идеологии, но наибольшее влияние в современном мире имеют, пожалуи, две, марксизм и экологизм. Идеологии, основанные на факте существования культурных и расовых различий, будь то идеологии первенства определённой культуры или расы, или идеологии, призывающие к слиянию рас, культур и народов, влияют меньше7, но и их влияние иногда возрастает в определённых странах и местностях.

Собственно религиозная часть в идеологиях может не занимать много места. Так или иначе, она группируется вокруг веры в то, что обязательно сбудется базисный прогноз подразумеваемой идеологии. С другой стороны, среди любителей каждой конкретной идеологии вполне возможно и другое, более скептическое и, поэтому, часто более научное, отношение к базисному прогнозу. Степень присутствия обоих этих отношений в свою очередь определяет, какова будет та или иная группа, занимающаяся идеологией: группы, которые более привержены к некритическому отношению как правило более похожы на религиозные объединения вплоть до использования ритуалов и т. п. Правда, ритуалы в случае идеологий редки и минимальны. – Кроме того на организацию сторонников идеологии также влияет степень оптимизма базисного прогноза. Полностью пессимистические негативные прогнозы имеют своих сторонников и приводят к созданию идеологий, но, что вполне естественно, их сторонники неактивны и не склонны объединяться в группы действия. Дальше дискуссий они обычно не заходят.

<...>

Прочитав эту классификацию, читатель вполне может почувствовать некоторую неясность по поводу широты охвата трансгуманитарных религий: ведь сюда включено многое из того, вокруг чего крутится вся наша повседневная жизнь, когда на самом деле лишь малая часть из этого связана с собственно религией или верой. Иными словами всей классификации можно предъявить тот упрёк, который мы уже обсуждали, говоря о включении идеологий в список трансгуманитарных религий. На это можно ответить, что, во первых, повседневность всего описанного не является такой уж бесспорной вещью. Дело в том, что каких нибудь 150 лет назад всего этого не было. Точнее говоря, в то время все такие явления или происходили в рамках традиционных религий, включая секты, или были в зачаточном состоянии, притом второй вариант был свойственен странам с наиболее продвинутой капитализацией, а в других европейских и европеизированных странах касался лишь части общества, в основном – культурной элиты. Во вторых, вся тут представленная совокупность трансгуманитарных религий не так легко распадается на части из-за множества промежуточных явлений, и тогда выходит, что включение одной группы из представленных выше под определение трансгуманитарных религий влечёт за собой неизбежное включение других. Например, вера в существование пришельцев – что это? литературная игра на основе обобщённыс многочисленных фантастических произведений на эту тему, или отголосок религиозной мифологии прежних веков, где разные многочисленные существа заменены более современными пришельцами, или идеология на основе прогноза, что человечество не может быть единственной расой разумных существ во вселенной? На этот вопрос возможно ответить только в конкретных случаях, в отношении конкретных людей или конкретных групп, но всё явление уфологии в целом так не сужается.

Подобным образом и все в целом трансгуманитарные религии связаны между собой множеством смысловых узов. Разграничение тех или иных их типов является только вспомогательным средством. Возьмём, например, теософию. Она хорошо согласовывается с тут данным определением и, согласно с ним, в её учении не уделяется внимания социальной этике. Но уже производное от теософии учение, созданная Рерихами Живая этика,8 социальной этике как раз уделяет много места. Аналогично марксизм, будучи идеологией, в принципе близок к науке и чаще всего преподносится с науке свойственной рассудительностью, но представители ветви марксизма марксизма-ленинизма создавали даже институции стражей идеологии, особенно в странах где люди такого мировоззрения были у власти. Таких примеров ещё есть не один. Словом, всё это свидетельствует о единстве нами исследуемого явления, и именно разъединение его на части под разными названиями было бы искусственным, а не объединение под одним.

Наконец, у нас тут нет никакой цели провозглашать какую нибудь особенную скрытую религиозность современного общества. Кажется, всё это будет более правильно пониматься, если предположить, что сущевствование трансгуманитарных религий говорит не о религиозности как таковой, но об эволюции религиозного сознания человчества за последние двести лет. Конечно, и такая оценка нами не навязывается читателю. Нам тут важнее иное.

1Под «новым веком», конечно, имеется ввиду, что нынче приходит окончание старой эпохи, с которым теряют смысл все традиционные религии, что более символически представляется как окончание «века Рыб» и начало «века Водолея», но подчеркивание этой стороны таких верований очень мало говорит о самих верованиях. Объявление прихода новой эпохи почти логически необходимо этим как и всем новым верованиям, но оно не даст нам знать ни условий их появления, ни, по сути, их содержания. Оно просто нравится представителям новых религиозных течений и не любимо представителями старых. И то, и другое способствует увеличения тиража книг, в которых об этих вещах говорится.

2Можно, например, вспомнить об учении английского поэта, художника, мистика Уильяма Блейка (1757 – 1827). Блейк для оформления своего учения пытался пользоваться всеми ему современными достижениями, а вместе с тем исключительно критически относился к исследованиям естественных наук и к формирующемуся на их основании мировоззрению. Учение Блейка вполне могло бы стать чем-то вроде «нью эйджа» его времени, если бы он нашёл последователей и не остался одиночкой (точнее, вдвоём со своей супругой). Повторимся, что он жил в Англии, в стране, элита которой наиболее активно в то время проводило капитализацию экономики.

3Интересно, что до эпохи трансгуманитарных религий таким образом создавались все без исключения организации верующих, а в наше время упомянутые движения тоже стоят на грани между собственно религиями и трансгуманитарными религиями. С этим связано то, что вряд ли стоит любое новое религиозное движение называть трансгуманитарным лишь ввиду его новизны. Чтобы установить, принадлежит то или иное движение к трансгуманитарным религиям, следует его учение, практику и повседневную жизнь последователей изучить глубже. Так, например, кришнаизм, распостранившийся в XX веке в христианских странах, вряд ли является трансгуманитарной религией, а не ветвью традиционной религии индийского вишнуизма, хотя в начале основатели этой ветви широко пользовались идейным материалом трансгуманитарных религий.

4Тут иногда, хотя и очень редко, писанное руководство заменяется полностью или частично вещественным, вроде помещений-святилищ для личного созерцания, разных молитвенных приспособлений и т. п. Следует отметить, что в этом случае всё же говорится об индивидуальных обрядах, не о групповых.

5Во всяком случае такое верно для малых независимых групп. Когда идёт речь о более сложных организациях, упомянутая разница между группами групповых и персонально-теоретических учений сглаживается.

6 Но субкультуры не тождественны трансгуманитарным религиям. Это ясно уже из того, что субкультуры намного древнее последних: они появились, можно сказать, вместе с городами и являются неотъемлемой частью городской жизни. Интересна в этой связи смена, произошедшая вместе с капитализацией экономики, древних субкултур, связанных в основном с родом занятий людей, на современные, которые связаны более с проведением свободного времени. Другое дело, что современные субкультуры так легко не разграничиваются с трансгуманитарными религиями и, особенно в некоторых областях, разными образами переплетаются с ними.

7 Правда, этого нельзя сказать о самих различиях, точнее говоря, о культурных и национальных особенностях отдельных групп жителей земного шара: защита и распостранение этих особенностей так или иначе составляют важную часть политической жизни людей.

8Это учение известно и под названием Живая Этика – Агни Йога.

Link | Leave a comment | Share

Предисловие

Oct. 30th, 2013 | 07:33 pm




Отрывок из предисловия моей будущей книги, посвященной осмыслению жизни в депрессивных регионах бывшего СССР.

<...>

(«Вандеи капитализма»)

Сначала я хотел свою книгу назвать «Вандеи капитализма», где первое слово отсылает нас к концу XVIII века, точнее, к времени великой французкой революции. Вандея (Vendée) – департамент Франции около одноимённой реки. Жители тех мест долго и отчаянно сопротивлялись нововведениям столичных революционеров, а в сопротивлении учавствовали не столько богачи, сколько, к великому негодованию тех же революционеров, простые крестьяне. Сопротивление было жестоко подавлено армейскими частями, но с того времени Вандея стала символом то ли классовой несознательности, то ли приверженности к старым порядкам.

Но прямо это имеет лишь косвенное значение и даже не годилось бы для названия книги, а само слово «вандея» я взял из словосочетания «вандея перестройки». Именно так кто-то из активистов перестроечных движений времён Горбачёва назвал тогдашнюю Белорусскую ССР. Название, как уже можно понять из сказанного, должно было означать, что в Белоруссии проявляется слишком мало желания менять существующий политический или экономический строй. Так или иначе, но сказано было пророчески. Тут, вероятно, нужно напомнить, что А. Лукашенко президентом Беларуси её граждане избрали лишь в 1994 году, примерно пять лет спустя после того как были сказаны эти слова, а в течении этих пяти лет у них была и своя перестройка, и свой народный фронт, который уже верил, что с «советизмом» в Белоруссии покончено.

Словом, Белоруссия «вандеей перестройки» была названа не зря и, если так можно сказать, оправдала это имя. Но тут возникает вопрос, а не является ли Белоруссия просто отдельным случаем более общего явления, когда самоотстранения части общества от нововведения конца 80-ых – начала 90-ых может иметь отнюдь не локальные последствия. Такая постановка вопроса побудила искати и думать о том , как живут те, которые не называют Советский Союз «совком» и искренне не понимают, почему кто-то говорит, что страны бывшего СССР после 90-ых совершили резкий рывок в улучшении качества жизни, а также, почему защитники перемен навешивают на них разные ярлыки и даже проклятия. Далее, какова роль этих людей в историческом процессе, и, наконец, как проявляют себя эти люди там, где они не потеряли авторитет или приобрели авторитет заново. Таким образом здесь вырисовывается огромный материал, которого может хватить не на одну книгу. Название же настоящей книги, должно было, как мне казалось, быть похожим на упомянутое словосочетание «вандея перестройки», только немножко более общим.

Но всё же, каким внушительным оно бы мне не казалось, название «Вандеи капитализма» слишком не понятно, во всяком случае, без долгих объяснений насчёт того, что такое Вандея и как это относится к смене системы экономики в СССР. <...>

Link | Leave a comment | Share

Концентрация капитала

Oct. 21st, 2013 | 05:04 pm




1-ая часть отрывков из моей будущей книги, посвященной жизни в депрессивных регионах бывшего СССР.

<...>
Постановка капитала в центр экономического мышления имеет два основных противодействующих последствия. Во первых, когда всё сущее проецируется на одномерную линейку цены-стоимости, это, в принципе, создаёт возможность соразмерного распостранения по всему экономическому пространству локальных избытков и недостатков. Во вторых, в противовес этому, капитализация экономики приводит к концентрации капитала в отдельных центрах. Эти центры располагаются как бы в сеть из главных и подчинённых центров, а если смотреть на это чисто географически, получается сеть из более или менее развитых регионов. Местности, которые оказываются в стороне от центров капитализации, легко попадают в разряд депрессивных, а если брать конкретно бывшый СССР, то депрессивные регионы здесь появились именно так. Т. е. в распостранённой системе мышления вопрос, почему в странах бывшего СССР появился тот или иной депрессивный регион, равносилен вопросу, почему во время смены экономических приоритетов в 90-ые регион остался в стороне от центров капитализации.

Многие из тех, кто отвечает на этот вопрос, по сложившейся схеме винят самих жителей таких регионов, дескать те, будучи слишком привязанными к модели советской жизни, недостаточно старались перенять новый образ мышления или поведения, но, при более внимательной разборке, такие упрёки окажутся несостоятельными.

Дело тут даже не в том, что перед переходом к новой экономике в конце 80-ых сторонники перехода говорили исключительно о позитивном для общества улучшении в распределении избытков и недостатков в случае ввода новой системы, а не о негативном влиянии концентрации капитала, и люди полагали, что власть предпримет какие-то меры противодействия этому. И дело даже не в том, что все распоряжения властей в провинции всегда исполняются с кое-каким опозданием, и тем самым для провинции при реформах создаются неравные стартовые позиции. Дело в том, что даже будь люди заранее информированны и предупреждены и будь весь административный аппарат точен как часы, все равно это бы не отменило явление концентрации капитала. Т. е. при большем старании народа в сумме все могли бы быть богаче, но депрессивные регионы всё равно бы появились. Правда, в условьях подготовленности список таких регионов мог бы быть немножко иным.

Теоретически даже была возможность уже после начала капитализации замедлить рост разниц между максимальной и минимальной концентрациями капитала и оптимизировать его распределение. Для этого было нужно, чтобы столицой российского бизнеса стал какой нибудь другой город, а не Москва. В этом случае опасность превращения Москвы в депрессивный регион побудила бы административную верхушку страны к совсем иной политике, чем та, которая проводилась, и власти стали бы реально и солидарно добиватсь деконцентрации капитала. Но вероятность такого развития даже теоретически была очень мала. Фактически диполь административная столица – бизнес столица не сформировался, кажется, нигде в бывшем СССР, кроме Казахстана. В Казахстане тоже к этому пришле не естественным путём, а искусственно, когда после переноса столицы в Целиноград, нынешнюю Астану, Алма-Ата осталась главным центром предпринимательства страны.

Тут показателен пример Литвы. Рыночная экономика это, в первую очередь, не идеология, а явление, в этом смысле рыночные отношения трудноконтролируемы и не удивительно, что некая зона свободного рынка, сросшаяся в том числе и с «бизнесами», которые запрещены и по сей день, существовала также и во времена СССР. В то время в Литве каждый знал, что главным городом нелегальной бизнес-деятельности является город Каунас, а не столица Вильнюс, а каунасцы повсеместно считались очень дельными людьми, т. е., если оценивать характер неофициальной экономики, в Литовской ССР сущевствовал типичный диполь, административный центр Вильнюс против предпринимательского Каунаса. Казалось, это давало жителям Каунаса хорошие стартовые условья во времена перехода к новой экономике, тем более, что Каунас был, пожалуй, одним из тех мест в СССР, где меньше всего сожалели об уходе старой системы. Но сегодняшняя картина совсем иная. Вильнюс является сегодня бесспорной столицой предпринимательства Литвы, за ним по показателям экономической активности следует третий по величине город и морской порт Клайпеда, а Каунас остаётся на третьем месте. По депрессивности, то даже Клайпеда резко уступает Вильнюсу, который является единственным относительно недепрессивным городом страны. Никакого диполя тут уже нет.1

Правда, следует заметить, что полярность регионов в форме бизнес – не бизнес проявляется и в нынешних условьях. В России такую полярность типично создают города, значения которых превосходит рамки их административного влияния, такие как научные центры и города с развитой военной промышленностью. Их существование и сейчас препятствует росту экономического неравенства среди регионов. В Литве такую роль всё больше играет уже упомянутый город Каунас, правда, только для некоторого региона, охватывающего примерно пять из десяти уездов Литвы, а не для всей страны в целом.

<...>

Когда говорится об СССР, в негативном смысле часто упоминаются очереди, возникавшие из-за неспособности экономики к сглаживанию местных и общих дефицитов товаров и услуг. Особенно язвительно упоминаются так называемые «колбасные» поезда в Москву и обратно, куда люди ехали из далека за покупкой даже продуктов первой необходимости. Тут общество сталкивалось с схожим явлением концентрации, в данном случае с концентрацией предложения: чем больше люди ездили в Москву за покупками, тем больше централизованная плановая экономика поставляла туда товаров, и тем хуже было с обеспечением периферийных регионов. Такие же самые процессы концентрации предложения происходили в областных центрах, а иногда и на более местном уровне, так что впоследствии приходилось их рост прекращать вводом запрета на продажу товаров лицам не проживающим (не прописаным) в данной местности. Всё это составляло череду экономических неудобств, часть которых приводила к разбазариванию ресурсов. Пожалуй именно ввиду вопиющей общей нерентабельности таких «колбасных» поездов были сказаны позже многократно осмеянные слова Брежнева «экономика должна быть экономной». Кстати, достаточно разумные слова для той ситуации.

Всё упомянутое – уже воспоминания, но они тут совсем уместны. Ведь все жители бывшего СССР сегодня тоже стоят в большой очереди. Появилась эта очередь сразу с возведением свободного рынка в ранг идеоформы экономики. Сначала, сами почти того не ведая, в неё встали целые регионы, потом города, сёла, посёлки, деревни и т. д. по убывающей, а кто не успел в толкотне, те остались в роли депрессивных. Понятно, что тут говорится об очереди за капиталом, так или иначе касающейся любого жителя бывшего СССР. Дело в то, что капитализация сама по себе дефицитов не устраняет, а только выравнивает. Для их устранения нужна в первую очередь не капитализация, а экономическая изобретательность, и желательно на всех уровнях экономики2. Так что не удивительно, что после того, как политические элиты республик СССР поставили на капитализацию, все дефициты спроецировались на дефицит капитала, и что тот осел в отдельных регионах. Иными словами, очередь за капиталом – это своего рода абстрактная сумма всех очередей, которые бывали в советское время, будь они большие, будь маленькие, будь за мелочью, будь за автомобилем.

Хотя бы интуитивно существование такой очереди признают многие: марксизм, который как известно был официальной идеологией в СССР, много места уделял таким вещам, и обострение чутья и интуиции у людей к таким вопросам совсем понятно. Тогда понятно и то, что очередь за капиталом, будучи осознанной, раздражает как и видимые очереди. Правда, в отличии от тех времён, простой человек сам за капиталом может и не стоять. Инвестициями в экономику страны – области – города занимаются разные деловые люди. Но в крайних ситуациях это различие почти стирается. Безработица (в том числе скрытая) и за нею приходящая нужда в социальном жилье ставит человека в эту абстрактную очередь уже в одиночку. С другой стороны, то, что не видимо глазом, меньше привлекает внимание, и таким образом рядовой человек, имеющий оплачиваемую работу, вполне может и не почувствовать гонку за капиталом на своей шкуре. Значит в каком-то отношении обобщенная капитализированная очередь приятнее чем видимые. Прада, не следует забывать и о том, что в депрессивных регионах бывают и обычные видимые очереди.3

<...>

Вдобавок к сказанному, кроме человеческого фактора существует и экономический. Очередь за капиталом раздражительна, а иногда приводит к разным неудобствам, но всё же она в какой-то форме неизбежна – даже при плановой экономике. Но всегда ли существующее распределение потоков капитала идёт в пользу экономике страны в целом? Т. е. всегда ли экономна нынешняя экономика? На этот вопрос формат данной книги не позволяет ответить с необходимой точностью и это мы оставим как вопрос к размышлению.

1 Если вернуться к тому, что идеологи десоветизации считают жителей депрессивных регионов России ответственными за такое положение дел, то подобным образом в Литве такие-же идеологи считают за нынешнее состояние дел ответственным весь литовский народ (!), кстати, тоже заранее не пердупреждённый о подобных последствиях капитализации.

2 Связь между капитализацией и экономической изобретательностью тоже неоднозначна и зависит от общества, в котором это все проявляется. В том числе вряд ли существует такой закон, что капитализация всегда и везде повышает уровень экономической изобретательности. Это к другим разделам данной книги.

3 Сам автор этих строк не раз за прошлые пару месяцев стоял в длинной очереди у кассы в продовольственном магазине, а недавно ему пришлось отсидеть часовую очередь в банке: такие очереди там – дело обычное.

Link | Leave a comment | Share

Experience of harmonimetry (2)

Oct. 30th, 2010 | 05:22 pm

Had a talk with an Aristotelian philosopher. I told him about harmonimetry, the deeper sense, that I see in algorithmic music, and other things alike. He listened carefully, but objected then, that it's impossible to imitate true live music, using mathematical formulas.

Why not? I answered. They create algorithmic music.

Not exactly, he replied. They can call it music, if they want, but this music lacks at least naturalness.

The answer was easy for me. Why did he think that, that all this took place because of some inescapable property of algorithmic music and not because algorithmic composers are not sure how to generate natural music. So algorithmic music lacks naturalness and it will always do?

Yes, it will, he nodded.

OK, but your arguments against algorithmic music aren't complete. Handwriting is more natural than typing or printing, but it doesn't mean, that the possibility to have typed or printed texts doesn't exist, and equally it doesn't mean, that a printed book can't aesthetically surpass a handwritten book. Finally, we came to a conclusion, that music more needs aesthetical dimension than naturalness, and that aesthetics can mask the lack of naturalness, as in printed books, – but he still rejected the possibility to get the same result in algorithmic music.

The discussion has ended. I no way doubt in the possibility and the potential of harmonimetry after it, but why some people think so much differently?

My possible answer seems to reveal something in the Aristotelianist tradition of thinking. This tradition divides everything into the form and the essence. Although secondary form are known in it, it hardly distinguishes information from other kinds of the form. Hence, this thinking often skips the stage of sending and getting information, especially in such a vivid thing as sound.

An aristotelianist sees a sound as an explication of sound source, that has some cloned essence from this source. This essence is killed, if one damages the information, suggests he. That's why some medieval researchers tried to bottle (!) sound during their experiments. In contrast, the researchers of that time didn't foresee sound recording, which in reality isn't a sophisticated method, as they imagined, that it was impossible to record sounds from different sources to a single track. They might suggest, that every sound needed a separate container for its essence.

But we know more nowadays. Endless summing up of different waves in space teaches us, that information probably hasn't any essence until it is decoded. Just that some things and environments have a capability to froze in, to retain information. And, I think, it's very easy to suppose this idea, when you are a physicist, an engineer or a computerist, but it's very hard to deal with it, when you are a humanitarian with the traditional background of thinking.

Link | Leave a comment | Share

Disclaimer (1)

Oct. 15th, 2010 | 07:39 pm

The harmonimetry community doesn't advertise any sound synthesis software or hardware on its page. There are many variants of sound synt. languages and other soft, that can be used to implement respective models. This disclaimer is necessary, as I have already mentioned Csound synthesis language here.

Link | Leave a comment | Share

Experience of harmonimetry (1)

Oct. 15th, 2010 | 07:31 pm

It's wonderful, how much human imagination is inclined to suggest fantastical visions as something objective. And we shouldn't take as a surprise, that, for example, Aristotle taught in his speculative science of nature a number of things, that are too different from the objective reality. Today Aristotelian science of nature is far back, but this phenomenon is still present in many intellectual activities.

Link | Leave a comment | Share

From the history

Oct. 13th, 2010 | 08:54 pm

All the idea of harmonimetry have started, when I tried to develop a minor method for musical sound synthesis. The idea was to employ sound tuning not with the single pitch dimension, but with two dimensions, the pitch + another. The result was interesting, and I put some examples of my experiments on Jamendo.

People, that listened from Jamendo, obviously wanted to hear music, but in my case they did hear God knows what. I never explained, that the example was put in order to firm the idea and my authorship of it, and not to entertain listeners or to share my feelings with them. Yes, I was a twister, and listeners returned me not very pleasant comments in change.

Yet the music wasn't uninteresting at all. Listen it, please. But I synthesize no more such tight pieces, full of anxiety, not obviously from Bach, but from my interpretation.

Link | Leave a comment | Share

How to the whole?

Oct. 13th, 2010 | 07:58 pm

One example doesn't represent the whole harmonimetry. Thousands different examples are possible in it and all they are required to make sensual portrait of harmonimetry.

Even my current algorithmic model doesn't reach the limits of the core theory, rendering still to similar examples, and we still don't have any more or less decent musical representation. But just an example is possible.



That's written after a new example was added.

Link | Leave a comment | Share